Интервью

[Вячеслав Киреев]

Чарли Кауфман / Charlie Kaufman (01.11.1958) возраст: 49
знак зодиака скорпион

профессия: сценарист



Критики называют меня "незрелым", "ловкой задницей" (23.04.2004)


В фильме "Вечное сияние страсти" воспоминания стираются путем механических манипуляций, Джим Кэрри купается в раковине, Кейт Уинслет красит волосы во все цвета радуги, Элайджа Вуд ворует у нее трусики, а Кирстен Данст цитирует Ницше. И это совсем не комедия. Поставил "Сияние" француз Мишель Гондри, автор лучших видеоклипов Бьорк, а сочинил американец Чарли Кауфман ("Быть Джоном Малковичем", "Адаптация"), самый оригинальный голливудский сценарист последних лет. Станислав Зельвенский смог договориться с нелюдимым Кауфманом о телефонном интервью, пообещав не задавать ему вопроса "Что вы хотели сказать своим произведением?"Женщина, покрытая с ног до головы густыми волосами, влюбляется в доктора, который учит мышей пользоваться столовыми приборами. Кукольник обнаруживает тоннель, ведущий в голову кинозвезды, и вскоре туда начинают ходить туристы. Рафинированная писательница на пару с охотником за орхидеями, обкурившись, пытается убить сценариста, адаптирующего ее книгу для кинематографа. Популярный телеведущий ведет двойную жизнь, устраняя врагов государства по заданию ЦРУ. Мужчина знакомится с девушкой, которая долгое время была его возлюбленной, но воспоминания о которой были стерты из его мозга с помощью новейших технологий.


Пять фильмов с дичайшими сюжетами сделали мужчину средних лет, всю жизнь перебивавшегося с хлеба на воду диалогами для третьесортных ситкомов, самым востребованным сценаристом Голливуда. Чарли Кауфман совершил почти невозможное: фильмы, сделанные с его участием, называют "фильмами Кауфмана", забывая и режиссеров, и участвующих звезд. Вокруг него, представителя сугубо непубличной профессии, сложился настоящий культ - с преданными поклонниками и яростными противниками.
Кауфман сделал по два фильма с двумя лучшими современными клипмейкерами, Спайком Джонзи ("Быть Джоном Малковичем", "Адаптация") и Мишелем Гондри ("Звериная натура", а теперь "Вечное сияние страсти"), и один с Джорджем Клуни ("Признания опасного человека"). Он заставил Патрицию Аркетт бегать голышом по лесу, изображая обезьяну, Мерил Стрип - имитировать наркотический приход, а Элайджу Вуда только что превратил в мелкого фетишиста, ворующего женские трусики.

Первый же его полнометражный сценарий, "Малкович", был номинирован на "Оскар". Вторую номинацию, за "Адаптацию", Кауфман разделил с выдуманным братом Доналдом, который стал первым несуществующим человеком, претендовавшим на награду Киноакадемии.

Если бы Доналд тогда все же явился на церемонию, это никого бы не удивило: о самом Чарли известно так мало, что наличие или отсутствие брата - загадка не из главных. О нем написаны сотни текстов, половина из которых называется "Быть Чарли Кауфманом", но каково же на самом деле им быть, не знает никто. Кауфман ненавидит интервью, Кауфман пришел на телешоу один раз в жизни, профессиональной фотосессии с Кауфманом не существует в природе. Кауфман создал о себе идеальный миф, блестяще увенчанный фильмом "Адаптация", где главный герой в исполнении Николаса Кейджа - сценарист Чарли Кауфман.

Если по первым двум работам, неровным и чрезмерно саркастичным, в Кауфмане можно было заподозрить - и заподозрили - этакого фокусника, жонглирующего туманными смыслами и берущего нагловатой оригинальностью, то сейчас уже ясно, что он куда серьезнее и глубже, чем кажется. "Адаптация" - тонкое, бескомпромиссное исследование творческого процесса, "Вечное сияние" - деконструкция ни много ни мало любви. Кауфману почти никогда не изменяет вкус: напиши он сценарий "Быть Томом Крузом", и все пошло бы не туда. Малкович - что называется, необходимо и достаточно.

Случай Кауфмана - доказательство, что не все еще прогнило в датском королевстве, что у лузера есть шанс пробиться, не прогнувшись, в самом сердце страны победителей и что американское кино еще способно провоцировать вопросы.

С ними и звоню в Лос-Анджелес.

Вас еще удивляет, когда голливудские звезды из первой десятки произносят строчки, которые вы написали на своем компьютере?
Уже нет, пожалуй. Вот когда мы снимали "Быть Джоном Малковичем" и я впервые увидел Малковича - тогда да, могу сказать, у меня поджилки затряслись. Сейчас, когда я вижу, как актер становится моим персонажем, это волнующе, но странным больше не кажется.

В "Вечном сиянии" вы также значитесь одним из исполнительных продюсеров. Какова была ваша функция?
Да не знаю. Вообще, исполнительный продюсер - это такая весьма расплывчатая должность. Для меня это просто возможность быть вовлеченным в съемочный процесс больше, чем обычный сценарист. Это не то чтобы... не то что... в общем, это одно название.

То есть вы не готовы просто закончить сценарий, отдать режиссеру и забыть?
Именно. Вот как раз в этом, если хотите, моя миссия. Я не готов работать с режиссером, который не позволит мне следить за сценарием до самого конца и что-то будет от меня скрывать. Для меня это страшно важно.


В российском прокате ваш фильм будет называться "Вечное сияние страсти". Нравится?
Нет. Мне не нравится. Мне нравится название, которое я сам дал своему фильму. Вообще, это ужасно странно... То есть я знаю, что в разных странах меняют прокатные названия, но я бы в жизни не назвал фильм "Вечное сияние страсти", это точно. К тому же "Eternal Sunshine of the Spotless Mind" - это строчка из стихотворения Александра Поупа. (Из "Элоизы Абеляру". В дословном переводе -"Вечное сияние безупречного разума", в переводе Дмитрия Веденяпина -"Невинностью лучатся их сердца". - Прим. ред.) И вообще - это важно! Это позволяет понять сюжет, там один из персонажей цитирует стихи. Наверняка по-русски есть перевод Поупа - можно было просто взять оттуда... Может, они нашли название слишком сложным. Но мне, когда я выбирал, оно и понравилось своей сложностью. Я поначалу даже не мог точно вспомнить эту цитату. Но теперь у фильма есть отличное название, и, как бы там ни было, в России должны были его сохранить.

Вам 45, и когда вас постоянно называют "многообещающим" и т.п., вам это льстит или, наоборот, вы думаете: "Какого черта, я ведь уже не...", так сказать...
Не молод? (Смеется.) Да, я бы не сказал, что это мне льстит. Вообще, я не люблю распространяться о своей личности, в том числе о возрасте, поэтому некоторые думают, что я гораздо моложе, чем на самом деле, а некоторые - наоборот. Знаете, меня тут недавно в какой-то статье обозвали вундеркиндом. Я всю жизнь ждал, чтобы меня так назвали, но сейчас как-то уже поздновато... Критики, которые пишут про меня, и в положительных, и в негативных рецензиях то и дело называют меня "незрелым", "ловкой задницей"... При этом я абсолютно уверен, что многие из них моложе меня! А они думают, что это типа ребенок выпендривается.

Аудитория кинофильмов, как правило, на порядок моложе тех, кто делает для нее эти фильмы. Вы не видите здесь парадокса?
Мне часто говорят, что я демографически не подхожу фильмам, которые пишу. (Смеется.) Что они типа слишком экспериментальны для людей моего возраста - но это странно: я же в моем возрасте, и я их пишу. Что касается "Вечного сияния", то действительно молодой аудитории он нравится больше, чем пожилой. Но я не ориентируюсь на молодежь, я ж не подростковые комедии пишу. Вообще, это удивительно: когда мы снимали, на студии все думали, что это скорее для старшего поколения, поскольку, чтобы понять фильм, нужно понимать природу длительных отношений.

У вас в столе накопилось много отвергнутых сценариев?
Сейчас уже нет. Я написал сценарии к шести полнометражным фильмам, и пять было использовано. Только один отвергли - это адаптация книги Филипа Дика. Мой вариант не прошел, и этим займется кто-то другой. Но я не расстраиваюсь - напишу что-то новенькое.

Говорят, вы со Спайком Джонзи собираетесь снимать фильм ужасов?
Да, думаю, это будет что-то устрашающее. Но едва ли прямо такой настоящий фильм ужасов. Мне кажется, правильное слово "тревожный". И это ближайшее, чем я намерен заняться.

Когда вы начинаете писать сценарий, вы знаете, чем его закончите?
Обычно нет. Обычно я и не хочу знать: мне нравится разрабатывать тему, и меня заводит сам процесс писания, хотя он у меня довольно длительный. Главное - чтобы заводило.

То есть когда писатели говорят, что их персонажи "живут собственной жизнью", они не просто вешают лапшу на уши?
Думаю, просто поначалу у тебя меньше информации о персонаже, поскольку ты меньше успел написать, поэтому труднее принимать за него решения. Потом ты придумываешь о нем больше - и, соответственно, он становится более знакомым, и тебе легче. Вряд ли я могу сказать, что персонаж оживает, и остается только за ним записывать. Может быть, конечно... Мне это кажется немного фантастичным. Но это всего лишь мое мнение - раз так говорят реально работающие люди, может, тут и есть доля истины.

А бывало так, что первая версия сценария не имела ничего общего с тем, что получалось в фильме?
Каждый раз сценарий сильно меняется по ходу, но чтобы совсем - такого не было. Больше всего переделок было в "Малковиче" - в итоге фильм получился гораздо сложнее моего первоначального плана.

Вы согласны с тем, что сценарист должен черпать идеи из жизни, а не только из собственной головы?
Мне кажется, все, что ты делаешь, выходит у тебя из головы. Так уж все устроено, выбора нет. Именно поэтому у меня в сценариях так много внимания уделено тому, что происходит в чьей-то голове. Любая интерпретация - это субъективный опыт. Мое понимание не является объективной истиной.


Почему все хотят писать сценарии?
Наверное, многие хотят попасть в этот бизнес, и это то, что ты можешь сделать самостоятельно, без денег. И потом, если повезет, продать. Я начинал здесь, в Лос-Анджелесе, на телевидении, а предыдущая моя работа была в том, чтобы сидеть на телефоне и отвечать на звонки. Я проделал путь от полной бедности к вполне обеспеченному существованию. Ну вот, я тогда сказал себе: хочу работать на телешоу - и начал писать пробные сценарии. Понимаете, я не мог сказать: хочу быть адвокатом или хочу быть доктором. Там нужно образование и все такое. А это, может быть, последний способ быстро разбогатеть. Вероятно, поэтому.

А что за сценарии вы писали для телевидения? Какие-нибудь комедии?
Ну да, я писал кое-что для уже существующих сериалов и кое-какие собственные пилотные серии, которые никогда не ставили. Например, я написал пилот про странствующего по Америке поэта, очень плохого поэта, который описывает всякие вещи, которые ему по дороге встречаются. Там еще постоянно пели. Вот... Про двух швейцаров был пилот. Еще я написал пилот под названием "Соседи по комнате в депрессии". Он был... про соседей по комнате в депрессии. (Смеется.) В Нью-Йорке дело происходило.

Как вы относитесь к книжкам типа "Как написать сценарий и заработать миллион"? Из них можно что-то реально извлечь?
Если вы просто намерены заработать миллион, то да, наверное... В большинстве фильмов используются некоторые формулы, и если выучить их, то можно попробовать. Меня лично это совсем не интересует, мне, наоборот, хочется писать то, чего я раньше в кино не видел. Я, в любом случае, таких книг не читал и не могу судить, работает это или нет. Не уверен, что смог бы написать блокбастер.

Был момент, когда вы проснулись с мыслью "Ну вот, я теперь знаменитость"?
Нет, но я время от времени получаю от людей какую-то отдачу, подтверждение, что меня знают. Моя знакомая тут была в Турции и разговорилась с таксистом. И когда он узнал, что она из Лос-Анджелеса, страшно обрадовался и говорит: "Люблю Лос-Анджелес, люблю фильмы". Она спрашивает: "Какие именно?" Он говорит: "Адаптация" - мой любимый фильм!" Меня это несказанно удивило - что кто-то в Турции знает меня, любит мой фильм... Но я не провожу все время в размышлениях об этом. Живу себе в своем маленьком мирке, работаю потихоньку.

То есть вы не живете в Беверли-Хиллз, не ездите на лимузинах?
Ну иногда пришлют лимузин в аэропорт, когда какая-нибудь встреча с прессой или типа того. Это да. Ну или там на премьеру, бывает. Но так чтобы в повседневной жизни на лимузинах раскатывать, такого нет.

Спайк Джонзи, Мишель Гондри - вы поклонник музыкальных видео, или это просто совпадение?
Ни то, ни другое. Музыкальными видео не увлекаюсь. Когда Спайк пришел ко мне и предложил поработать, я вообще не знал, кто он такой. Но он мне понравился. И с Мишелем меня уже Спайк познакомил - это его друг.

А киноманом вы себя можете назвать? Может, вы ночами напролет смотрите фильмы категории В и все такое?
Нет, не сказал бы. Это что-то такое тарантиновское. А я вообще мало кино смотрю. То есть за всю жизнь, конечно, немало видел, но сейчас как-то перестал. Не знаю, почему... Не смотрю просто, и все. Не эксперт я, в общем.

Если бы вы могли выбрать для себя режиссера, включая тех, кто умер, вы бы кого выбрали?
Вообще, мне Дэвид Линч очень нравится. Меня уже как-то спрашивали, и я в итоге назвал Линча. А вот про мертвых не спрашивали... Хм, кто бы это мог быть... Хм...М-м... Кубрик, может! Это было бы здорово, конечно... А еще... Не знаю.

А вы с Линчем не разговаривали об этом?
Нет, мы с Линчем никогда не встречались. Насколько я знаю, он сам пишет для себя сценарии. Еще он, кажется, работает с женой, она для него "Простую историю" написала или что-то другое...

Ну вы ж теперь знаменитый человек.
Я, главное, пассивный человек. Если б он когда-нибудь сам ко мне обратился, было бы отлично, я был бы польщен... Но что-то мне подсказывает, что этого не произойдет. У него, по-моему, и так все неплохо.

Мне кажется, вам бы пошло быть третьим братом братьев Коэн.
Люблю Коэнов, но их братом мне быть не хочется. (Смеется.) У них потрясающие диалоги. Я не упомянул их, отвечая на ваш вопрос о режиссерах, только потому, что они тоже сами себе пишут. А вообще - мне нравится, что я в единственном числе.

Афиша:Москва, Станислав Зельвенский

Оригинал статьи.

Тема для обсуждения.

[Вячеслав Киреев]

ИНТЕРВЬЮ С ЗОЕЙ КУДРЯ




«Расстреляв утром Колчака, я просто расплакалась»
Кирилл ЖУРЕНКОВ
Фото Даниила ЗИНЧЕНКО
Российское телевидение сегодня не узнать: на экранах все чаще появляются качественные телесериалы, их и сериалами не назовешь — кино и есть кино. Пока продюсеры и режиссеры делят лавры и вручают друг другу премии, есть люди, которых почти не видно за успешными лицами главных героев, но которые точно знают: на самом деле герои прежде всего они. «Огонек» поговорил с известным отечественным сценаристом — Зоей КУДРЕЙ (на фото), одним из автором лучшего сериала прошлого года — «Ликвидация»

Зоя Кудря не любит, когда ее называют главной отечественной сериальщицей или кем-то в этом роде. Ее можно понять: по первому сценарию Кудри был поставлен вовсе не сериал, а художественный фильм «Хомо Новус», собравший множество призов у нас и за границей. На этом фильме, как любит шутить Кудря, как раз закончилась эпоха того, советского еще кино.

И все же простым зрителям гораздо больше скажут телесериалы, над которыми она работала: «Горячев и другие», «Граница: таежный роман», «Курсанты», «Охота на изюбря». Именно Кудря придумала и главную сенсацию последнего времени — сериал «Ликвидация», собравший у экранов чуть ли не всю страну.
ДВА ЧАСА НА ПРОДАЖУ

В чем, по-вашему, основная проблема российской кино- и телеиндустрии сегодня?

Америки не открою: это нехватка профессионалов.

В 1990-х, когда вся киноиндустрия рухнула, разрушенной оказалась и профессиональная преемственность. На Высших сценарных курсах мы еще учились у старых советских мастеров, а вот сами обучить молодежь уже не успели: надо было бороться за выживание, приспосабливаться.

А как в 1990-х сценарист мог выжить в профессии? Работая на телевидение?

Да, но и телевидение тоже не всегда помогало. Мы однажды задумали сериал, что-то вроде «Богатые тоже плачут». Предложили его Первому каналу. А нам отвечают: «Знаете, денег у нас нет, зато есть два часа рекламного времени. Сможете продать—вот и деньги будут». Как сейчас помню: иду с рынка, в руках—авоськи. Вижу—едет трамвай, на нем реклама фирмы «Лукьянов и брат» с номером телефона. Прихожу домой, звоню туда и говорю: «Мне нужен Лукьянов или его брат. Хочу узнать, не хотят ли они рекламное время на Первом канале купить?» И тут началось. Мне чуть телефон не оборвали, со всей России стали звонить, спрашивать, как можно это самое рекламное время приобрести. Мы могли, как в фильме «Продюсеры», эти два часа хоть всей стране продать. Мне тогда даже страшно стало, поняла, что нас убьют в конце концов. Так что с сериалом мы так и не запустились.

А что представлял собой проект с американцами, в котором вы участвовали?

О, это тоже история прямиком из 1990-х. Они сюда, в Россию, приехали, чтобы нас сериальному делу обучить, а потом совместными усилиями сериал сделать. Первым делом американцы, конечно, кастинг устроили. Собрали всех сценаристов, дали задание: написать диалоги к нескольким не связанным друг с другом текстам. А я тогда не разобралась, решила, что надо из этих фрагментов сценарий сделать. И сделала. Они обалдели, конечно, и тут же определили меня в сюжетчицы. И знаете, я не то чтобы пожалела, но работа была—боже упаси. У них все по часам расписано. Мы сдавали сюжет в строго определенное время. Хоть на минуту опоздаешь—штраф тут же. Через полтора часа придуманный нами сюжет забирали диалогисты. Через день отдавали уже с диалогами и тоже—минута в минуту. Я абсолютно точно знала: у меня сюжет № 15, диалоги для которого будет писать диалогист № 3. Короче, настоящая фабрика.

В результате проект развалился: у наших не нашлось столько денег, сколько хотели американцы. Американцы уехали, но знания-то остались! И я тогда позвонила одному из своих друзей, говорю: давай приезжай, я тебя обучать буду. Целую неделю я ему все, чему научилась, рассказывала—вот это и были наши университеты.
ЧУВСТВА ВМЕСТО ПЛАСТМАССЫ

Сегодня молодым сценаристам повезло больше: насколько я знаю, вы ведете мастерскую во ВГИКе.

Да, только они у меня все рабочие. Я им сразу сказала: ребята, ничему не научитесь, если тут же писать не начнете. И вот почти все сценарии пишут.

И какие они—молодые российские сценаристы?

Да нормальные, истории складывать уже научились, впрочем, есть, конечно, проблемы. Мы это недавно с режиссером Джаником Файзиевым обсуждали. Они—молодые—не чувствуют ничего. Придумывать—придумывают, про три акта помнят, про драматические перипетии. А эмоций нет.

На это недавно продюсер Сергей Сельянов в одной телепередаче жаловался. Говорил, что сегодняшним авторам самые обыкновенные чувства мало знакомы.

Так и я о том же: в сценарии энергетика должна быть! Пусть он даже не по канонам написан, но зато так, чтобы мурашки по коже, чтобы это режиссера задело, чтобы актеры равнодушными не остались. Звонит мне, к примеру, одна моя ученица. Я спрашиваю: «Ты почему сценарий не пишешь?» «У меня трагедия. Меня молодой человек бросил»,—отвечает. Так я просто обрадовалась. «Слушай,—говорю,—а он не к твоей лучшей подруге случайно ушел? А то ты наконец переживать бы начала, чувствовать!»

Или другой мой ученик. Пишет сценарий о бабушке, у которой корова пропала. Все хорошо придумал, а чувств даже на строчку не наберется. Я не выдержала и говорю ему: «Ты вообще любишь кого-нибудь?» «Жену люблю,—отвечает он.—Кота». «Вот и представь,—советую,—что твой кот пропал. Ты как—расстроишься?» «Да я с ума сойду»,—говорит он. И все сразу понял. И написал замечательно.

Поэтому я своим ребятам повторяю постоянно: в нашей профессии без чувств никуда! Тут нужно бурлить постоянно, ругаться, смеяться, на подъеме всегда, на эмоциях.

В чем причина этой пластмассовости нового сценарного поколения?

Да не знаю, не пластмассовые они—просто их разбудить нужно.

Сценарист—я уверена—лучшая профессия на белом свете, потому что вы любую жизнь придумать можете и прожить ее реальнее, чем настоящую. Я, к примеру, недавно сценарий о Колчаке дописала—скоро должны показать. Колчак мне сначала не понравился, он так к женщинам плохо относился, что я возненавидела его просто. А потом, знаете, отложила все книжки, отключила телефон и просто постаралась его представить, что называется, в чужую шкуру влезть. И когда я в четыре утра Колчака расстреляла, то просто расплакалась… Такое чувство было, будто это я сама там стою.

Так что зря они себя берегут—когда еще доведется чужую жизнь прожить.

То есть основное качество сценариста—это не железный зад, как у писателя, к примеру, а умение чувствовать?

Железный зад—самая страшная вещь в мире. Сидеть, писать, мучиться—врагу не пожелаю. Да, платят у нас хорошо, но не настолько, чтобы себя насиловать.

Кстати, учтите, что каждый журналист на самом деле мечтает стать сценаристом, так что жду вас через пару лет.

А кем тогда мечтает стать каждый сценарист?

Писателем, конечно.
ПРЕИМУЩЕСТВА МЕРТВЫХ ПИСАТЕЛЕЙ

Вот, что такое—хороший сценарий: в «Ликвидации» актерам есть что играть, а зрителю—что смотретьВы много работали с писателями, делали очень успешные экранизации. Сами не хотите попробовать книгу, к примеру, написать?

Разве что детектив какой-нибудь. Я думаю, у меня бы получилось. Впрочем, я больше люблю мертвых писателей.

Что не так с живыми?

Они не всегда понимают, что у нас профессии разные. «Снимать вкус сена и запах молока будут сами сценаристы»,—говорил нам Иоселиани. Это и к писателям относится.

Я недавно разговаривала с замечательным писателем Борисом Васильевым, он увидел моих «Курсантов» и очень хотел, чтобы я экранизировала его рассказы. Так вот Борис Львович, автор известной картины «Офицеры» (это где фраза «Есть такая профессия—Родину защищать») признался, что только сейчас понял: он не сценарист—он писатель. Большому мастеру не стыдно было в этом признаться. К сожалению, есть такие писатели, которые не понимают эту простую истину.

Вы намекаете на скандал с Юлией Латыниной?

Да какой там скандал! Просто меня попросили экранизировать «Охоту на изюбря». Книга интересная, сама Латынина—прекрасная журналистка, мне всегда ее статьи очень нравились. Но ведь невозможно слово в слово экранизировать серию экономических очерков. Это как экранизировать телефонный справочник—еще ни у кого не получалось.

Поэтому я села и написала хороший сценарий, максимально приближенный к ее книге. А Латыниной не понравилось, причем, кажется, только потому, что я ее не взяла в соавторы, не советовалась. Чисто по-женски. Но мне тогда просто некогда было, на все про все дней 10 отвели. Одним словом, было бы из-за чего скандалить.

А вы работали еще с кем-то из современных писателей?

Да, мне после Латыниной как раз предложили экранизировать романы о Пелагее Бориса Акунина. Я к нему прихожу на встречу. Сидит Григорий Шалвович, красивый такой, трубкой пыхтит. Я ему говорю: «Знаете, я люблю мертвых писателей, поэтому экранизировать вас не буду». А он, попыхивая трубкой, мне отвечает: «Считайте меня покойником». В общем, убедил.

Я написала сценарии по двум его романам, один ему очень понравился, другой нет. Но с тех пор я окончательно зареклась с современными писателями работать. Вот заказали «Севастопольские рассказы» экранизировать, так я попросила у Льва Николаевича прощения и вписала в эти ядра и кровь любовную историю. И никто не обиделся. А живые, они пусть сами себя экранизируют.

Кстати, почему сегодня так много экранизаций?

Вы еще не знаете, что такое много: скоро по второму кругу пойдем—уже есть такие предложения. А причины в том, что это качество проверенное, сюжет хороший—у нас ведь многие продюсеры до сих пор не знают, как определить, хороший сценарий или плохой. С классикой в этом смысле как-то полегче.
«СЛЫШЬ, МУЖИК, ПОДЕРЖИ ПАЛЬТО»

Когда вы говорили о нехватке профессионалов, вы имели в виду не только сценаристов?

Конечно, это ко всем относится, к тем же продюсерам. Самое страшное в нашей работе—с дилетантами разговаривать. Сидит, к примеру, продюсер и говорит: «Сделай так, чтобы мне понравилось». А как именно—он и сам не знает.

Вы бы знали, как режиссеры этим умело пользуются. Сидим мы с одним из них на приеме у продюсера. И режиссер старается. «Вы только представьте,—чуть ли не кричит он,—старый дуб с голыми черными ветвями. А на горизонте садится огромное красное солнце. И вот это солнце, и этот дуб…» Продюсер уже чуть ли не с кресла сполз. Он уже все представил. Потом я у режиссера спрашиваю: «Слушай, а под дубом-то, под черным, что происходит?» Он отмахивается: главное—заказ получить!

Неужели эта ситуация никак не меняется?

Да нет, меняется, конечно. Я сейчас работаю художественным руководителем в компании «А-Медиа», так мы учим продюсеров в сценариях разбираться.

Впрочем, грамотные продюсеры и сами появились. Они четко знают, чего хотят, могут даже на ошибки сценаристу указать. Недавно была на переговорах и очень обрадовалась: у людей достаточно денег, чтобы сделать качественное кино, и при этом они хотят делать его ровно столько, сколько нужно.

А как складываются отношения у сценаристов с продюсерами?

Я на одном фестивале такую сцену увидела. Вышел Федор Бондарчук премию получать, представил тех, кто над «9 ротой» работал. Среди них—сценарист Юра Коротков. После вручения все кинулись к Бондарчуку за автографами. Коротков стоит в сторонке, курит. И тут ему какой-то человек свое пальто кидает. «Слышь, мужик, подержи пальто»,—говорит. И убегает за автографом.

«Слышь, мужик, подержи пальто»—именно так продюсеры относятся к сценаристам, когда те им больше не нужны.

С другой стороны, продюсеры все-таки выучили: успех кино- и телепродукции прежде всего зависит от нас—сценаристов.
ВСЕ ДЕЛО В ТИТРАХ

Сериал «Курсанты», придуманный Зоей Кудрей, номинировался на «Эмми»: настоящие чувства интернациональныСколько процентов от успеха фильма приходится на сценарий?

Американцы это давно подсчитали—примерно 50. Еще 30 процентов на кастинг и 20 на режиссуру. Хорошо придуманная история, даже если ее снимет полный идиот, все равно будет смотреться.

Но это должно и оплачиваться соответственно. Сколько получают сегодня сценаристы?

В принципе, неплохо. В России сценарий полнометражного фильма стоит от 30 до 100—120 тысяч долларов. Сериалы дешевле: от 6 тысяч за серию, если сериал на 12 серий. Если это четырехсерийный телевизионный художественный фильм, то от 15 тысяч за серию.

На Западе, как я понимаю, расценки гораздо выше.

И не говорите, там сценаристы считаются очень богатыми людьми. Сценарий полнометражного фильма может стоить там и 100, и 600 тысяч долларов. Но его в том же Голливуде обычно пишет целая команда. Есть автор идеи—они сейчас добились, чтобы его указывали в титрах. Есть сюжетчики, диалогисты, существуют специальные люди, которые только шутки придумывают. И основные деньги у них начинают капать, когда ты попадаешь в титры. В этом случае тебе платят проценты с продаж DVD и тому подобное. Собственно, почему бастуют сценаристы в США? Потому что они хотят получать, условно, не 3, а 6 центов с этих продаж.

У нас, к сожалению, другая система. Нам заплатили один раз и все. Поэтому на видеопиратов нам в сущности наплевать: они ведь у продюсеров деньги из карманов вытаскивают—не у нас.

Ну, деньги-то вам платят все равно хорошие.

Это потому что конкуренция возросла. Сегодня все поняли: если хочешь сделать успешный телесериал, к нему нужно относиться как к кино. То есть это качественный сценарий, хорошие актеры, профессиональный режиссер.

А как обстоят дела с темами? Сейчас, куда ни глянь, всюду ремейки.

Это правда, время такое—тяжело что-то новое придумать. У нас в «А-Медиа», например, идет постоянный поиск, есть люди, которые все новые книги на рынке отслеживают—вдруг что-то интересное попадется. И на Западе та же проблема: там свежие идеи на вес золота. Профессионалов полно, расписать грамотно могут все что угодно. А идей нет. Не подкинете, случайно?

Так ведь есть же вечные темы: дружба, любовь…

Про любовь сейчас никому не интересно. А вот про дружбу—это вы угадали. Не спрашивайте, почему, но сегодня очень популярна тема мужской дружбы. Отсюда успех «9 роты», моих «Курсантов». Хотите написать успешный сценарий? Тогда пишите про то, как один человек пожертвовал своей жизнью ради другого. Видимо, не хватает людям настоящей дружбы. Так пусть она хотя бы в кино будет.


Оригинал.

Обсуждение.

[Вячеслав Киреев]

Фрэнсис Форд Коппола
УТОПИЯ
Беседу ведут Серж Кагански и Кристиан Февре

-- Вы раньше часто говорили, что испытываете мучения на съемочной площадке. Так происходит и теперь, или вам доставляет удовольствие снимать?

-- В этом году я получил в США столько наград -- знаете, все эти почести, которые воздают старикам на закате карьеры. Я себе говорю: "Боже, неужели я уже такой старый? Но, черт возьми, я еще не снял фильмы, на которые способен!" Тогда за что же меня чествуют? Наверное, за "Разговор", за "Крестный отец" и за "Апокалипсис сегодня". За четыре фильма 70-х. Тогда возникает вопрос: "Чем я сегодня отличаюсь от себя тогдашнего?" Колоссальная разница состоит в том, что я был очень уязвим, я себе абсолютно не доверял, не думал, что у меня какой-то исключительный талант. Стало быть, на площадке, вместо того чтобы быть уверенным, отдавать четкие распоряжения, я очень нервничал. Если кто-то из сотрудников говорил мне: "Этот план не слишком удачный", -- меня это смертельно унижало. Я постоянно мучился оттого, что не смогу реализовать задуманное, а уже был включен, как в такси, счетчик, и чем меньше оставалось времени, тем страшнее становилось. Мысль о том, что я не сумею осуществить свой замысел, терроризировала меня беспощадно.

-- Вы ощущали такой страх на каждой съемке? Ежедневно?

-- Постоянно. Кроме того, люди слишком часто не разделяли моих идей. В "Крестном отце" продюсерам не нравился мой выбор актеров, да ничего им не нравилось! Что до "Апокалипсиса...", то об этом даже нечего говорить. Съемки были для меня какой-то агонией: я дрейфил, находился в вечной гонке, должен был противостоять неблагоприятному ветру. Я не понимал, что же в таких ситуациях хорошего. Теперь я научился собой управлять, больше доверяю себе. Сегодня я лучше справляюсь с временем и с бюджетом -- существуют уловки ремесла, позволяющие быть более эффективным и действовать с опережением.


-- Вашу мечту о кинематографе в 70-е символизировала огромная производственная компания -- студия Zoetrope, которая была создана для того, чтобы отвечать интересам режиссеров, стремящихся примирить бизнес и искусство.

-- Провала одного только фильма -- "От всего сердца", который я снял в 1981 году, -- было достаточно, чтобы привести студию к краху.


-- Однако после успеха "Апокалипсиса...", "Крестного отца" вы получили шанс реализовать свою мечту.

-- Я не знал, как справиться с двумя обстоятельствами. Во-первых, я не умел завязать прочные связи, собрать команду, стать партнером творческих людей. Собрать команду -- это главное. Но творческие люди настолько в себе не уверены, так эгоцентричны... Если бы я был опытнее, имел ясную голову, то заложил бы более крепкий фундамент для действительно мощного союза, родственных отношений. Я помог Мартину Скорсезе и Джорджу Лукасу, но переусердствовал в своем внимании к этим ребятам: в Риме я женился на сестре Мартина и выдал дочку за Джорджа! Вот как они попались в древнем Риме. (Смеется.) Но я не смог создать дух семейственности, потому что очень трудно заставить художников войти в семью. Такова моя первая ошибка. Вторая заключалась в том, что я ничего не смыслил в делах. Я не воспользовался случаем, или же мне не хватило ума для того, чтобы положиться на маленького гения, окончившего большую школу управления, и пригласить его в партнеры! Я ничего не смыслил ни в менеджменте, ни в финансах и не умел считать. А если вы не знаете, сколько у вас денег, вы не знаете, как их потратить.


-- А смогли бы вы сейчас работать, как Вуди Аллен: в полной независимости и с небольшим бюджетом?

-- Не знаю, подойдет ли мне это. Я вообще не знаю, что должен делать... Мне надо сосредоточиться на том, чтобы писать, на своих фильмах, но в то же самое время я по натуре -- строитель. Эта часть моего "Я" хочет строить и наблюдать за тем, как меняется мир, -- вот что меня не отпускает. Но строительство не предполагает одиночества. Я люблю созидать вместе с другими.


-- Ваша излюбленная позиция -- стоять на границе, одной ногой упираясь в систему, а другой находясь за ее пределами...

-- Мне нравится быть частью системы, потому что это дает возможность ее изменить. Я вхожу в административный совет "МГМ", так как люблю послушать их всех, а потом одернуть таким, скажем, вопросом: "Эй, о чем это вы говорите?" Люблю, например, внушать им: "Для того чтобы делать кино, вам нужны сценаристы".


-- Несмотря на множество разочарований, вы не потеряли веры, энергии, в то время как большинство режиссеров все это давно утратили.

-- Идея строительства кинематографа доставляет мне радость. Чувства мои не притупились: мой идеализм неистребим, как у женщин, а наивен я, как ребенок. Я не принадлежу к породе умников, не знаю уж почему. Больше всего я хотел бы не стать озлобленным, желчным -- это самое печальное на свете.


-- Вы боретесь с этим?

-- Я верю, что самопознание очень важно. Если вы не знаете, почему с вами случилось то-то и то-то, это доставляет вам массу хлопот. Когда вы видите в моче кровь, то впадаете в панику, но если доктор вам объяснит, что ничего страшного нет, у вас всего лишь маленькая ранка, тревога испаряется. Простите за такую метафору, она неудачна. Если вы подавлены, но понимаете, что депрессия -- процесс химический, она беспокоит вас меньше. Когда смысл тех или иных событий становится ясным, мы перестаем бояться. А многие гнусности, которые с нами происходят, рождаются от страха.


-- Изменил ли крах Zoetrope ваше отношение к кино как к искусству и индустрии?

-- В шестнадцать лет, еще в лицее, я начал заниматься театром. С тех пор я дорожу профессией режиссера, но мне интересно и чем-то руководить. Я, например, создал студенческий театр. За этим стоял и политический расчет. Я это рассказываю, чтобы вам было понятно: когда я начал профессионально заниматься кино, то не думал быть только режиссером. Мои представления подталкивали к тому, чтобы быть еще и политической фигурой, разгребать дерьмо. Мы должны были взять кино под контроль. В самом начале нашей карьеры я сказал Джорджу Лукасу: "Мы завладеем студией, завоюем "Фокс" и "Парамаунт". (Смеется.) Идея состояла в том, чтобы делать фильмы, рассчитанные на большую аудиторию и приносящие доходы. Но 25 процентов прибыли мы вкладывали бы в производство картин, не возвращающих ни копейки. Это было бы нечто вроде "отдела исследований и развития" -- такие существуют на предприятиях. Часть денег шла бы не на то, чтобы еще заработать, но на эксперименты, на совершенствование технологии и эстетики кино. Не все должно подчиняться выгоде, какие-то вещи не обязаны приносить доход в том случае, если это новаторство или художник преследует просветительские цели. Вот о чем я мечтал -- переплести коммерческие интересы и художественные. Это то, что я всегда пытался делать и в своих фильмах. "Крестный отец", к примеру, имел громадный коммерческий успех, но ведь и эстетический тоже. Так вот, когда Zoetrope потерпела финансовый крах, я осознал, что мне лучше забыть о бизнесе, плюнуть на свою активность и сосредоточиться на режиссуре и написании сценариев. Лично у меня по поводу Zoetrope нет никаких сожалений. Я прожил чудесную жизнь, сделал почти все, что хотел. Но у меня грандиозное разочарование в коллективизме -- киносреда, которую мы оставляем следующему поколению, гораздо хуже прежней, той, в которой мы дебютировали. Вот в чем мы потерпели неудачу. Однако я очень хотел это изменить -- мечтал о кино больших возможностей, творческих импульсов, о кино сердечном и разнообразном. Я говорил себе: если у меня не выходит, возможно, мои друзья -- Лукас или Скорсезе -- в этом преуспеют. Но в кино действуют почти те же законы, что и в политике. В двадцать лет вы стремитесь завладеть миром, разрушить старые системы; сорок лет спустя, став богатым и сильным, вы уже ничего не хотите менять.


-- Когда вы распрощались с грандиозной мечтой преобразования кинематографа? Сразу после "От всего сердца"?

-- Я никогда от нее не отказывался. Но я понимаю, что не должен жертвовать своей кинематографической идентичностью, снимать фильмы и переделывать киносреду -- два очень разных занятия. Я не выполнил всех обещаний, данных себе в молодости, когда говорил, что буду писать сценарии ко всем своим фильмам. Правда, это удалось только Вуди Аллену, ему одному.


-- Не страдает ли порой ваше творчество оттого, что вы занимаетесь коммерческой стороной кинопроизводства?

-- Такой разброс побуждает тебя постоянно делать выбор, который исключен, когда ты занят чем-то одним. Если ты писатель, то занимаешься только собой. Но я ведь держался коллективистских амбиций.


-- Вы говорите, что еще не сняли свой идеальный фильм. Каким вы его себе представляете?

-- Я должен начать сценарий этого фильма с нуля. Это будет фильм, который многое прояснит в нашей жизни. Зритель -- я бы этого хотел -- выйдет после просмотра со словами: "Этот фильм помог мне лучше понять то, что мы делаем на этой земле". Он должен быть развлекательным -- и для пресыщенной публики тоже. Наконец, он должен ответить на вопрос, как функционирует мир. Если фильм не может этого сделать, значит он не выполняет обещаний, данных кинематографом. Ведь роль искусства состоит как раз в том, чтобы пробуждать чувства и задавать экзистенциальные вопросы. Не знаю, способен ли я сделать такую картину, но я должен попытаться.


-- Вы уже начали работать над таким амбициозным проектом?

-- Почти двенадцать лет назад. Но -- урывками. Каждый раз, когда у меня появляется пара свободных недель, я впрягаюсь в работу. В прошлом году собрал разрозненные куски и прочел. Я был подавлен. Это оказалось лишь кучей бессвязных фрагментов. Думаю, режиссер и сценарист я хороший, но, наверное, недостаточно хорош для проекта такого уровня, такого размаха. Потом сказал себе: Толстой переписывал "Войну и мир" десять раз. Начну и я все сначала. Чтобы написать эту историю, я должен еще учиться -- тому, например, как лучше справиться с сюжетом, должен прочесть уйму книг, сделать выписки, на такое чтение мне понадобится по меньшей мере год.


-- Что это за сюжет?

-- Все заверчено вокруг истории политических систем. Особенно меня занимает Римская республика. Римляне подхватили идею греческой демократии, создав фундамент нашей западной цивилизации. Я хорошо изучил сто лет Римской республики до возникновения империи. Моя история основана на идее, что Америка -- это современная версия античного Рима. Если хочешь понять будущее нашей цивилизации, надо скрупулезно изучить прошлое. Поэтому я проглотил массу книг об этом времени. Потом понял, что должен досконально изучить американскую революцию, потому что история повторяется. Но чтобы по-настоящему понять американскую революцию, необходимо изучить французскую! Кладезь знаний неисчерпаем. Я ощущаю себя тучей, впитывающей изо дня в день влагу, пока однажды не набухну настолько, что разрожусь наконец ливнем. Значит, я вновь настроен оптимистически. Одну книгу я читаю дня три. Не только об античном Риме, но и о сегодняшнем Нью-Йорке, в котором разворачивается моя история.


-- Речь идет о проекте "Мегаполис"?

-- Да, это тот самый проект. Я называл его еще "Секретный дневник". Это был на самом деле дневник: я записывал свои мысли о том, что читаю, что меня волнует. А название "Мегаполис" -- подходящая метафора гигантского города, символа цивилизации, современного Нью-Йорка, центра мира. Но это могли быть также Париж или Лондон. В этой истории меня интересует и время. В сущности, время -- это такая причуда, которая уводит людей от мира. Мы на самом деле не понимаем времени. То, что называют временем, я называю ультранастоящим, ультрапрошлым, ультрабудущим. Вот что меня интригует, ведь мы живем в пространстве, в чем-то главном не соответствующем реальному миру. Как же вы это объясните высокомерным американцам, которые руководят, к примеру, многонациональным кинематографом? Обо всем этом они ничего не знают. Они невежды. Но кто же их может чему-то научить? Искусство. В этом-то и состоит смысл искусства. На мой взгляд, очень важно, чтобы поэты и художники взяли на себя политическое руководство обществом -- вместе с политиками. Надо заново изобрести демократию, придумать новые властные структуры, которые не были бы сосредоточены в руках одних только юристов и политиков. Надо, чтобы в правительство вошли философы, поэты, художники, простые люди. Люди, которые хотят понять мир. Мы -- часовые гуманности. Наш долг -- оставить детям что-то стоящее, самое лучшее. Осознают ли родители израильских и палестинских детей, что непрерывными кровопролитиями они жертвуют еще одним поколением? И кино должно сыграть тут огромную роль, потому что фильм способен взволновать каждого.


-- Но если новый проект позволит осуществиться вашим мечтам о некоем идеальном произведении, что же вы скажете о таких шедеврах, как "Крестный отец", "Апокалипсис сегодня", "От всего сердца"? То были лишь черновые наброски?

-- Упражнения новичка, который учился ремеслу режиссера, например, работе с актерами. Для своего грандиозного проекта я хочу иметь гениальных исполнителей, великих артистов. Хочу свести героев Древнего Рима с персонажами современного Нью-Йорка, хочу, чтобы нынешний Нью-Йорк походил на античный Рим. То, что сегодня происходит в Америке, происходило в Риме. Америка не республика, это империя! И все больше и больше -- фашистская империя. Такую же мутацию переживал Рим во времена Цезаря. Сердцевина этих систем -- деньги, ловушка наживы, безумное желание постоянного обогащения. Надеюсь, что эта тема поможет мне осознать такие вещи, как, например, противоречие между искусством и коммерцией или между мужчинами и женщинами, богатыми и бедными. И вот что еще я хотел бы понять. У нас есть талант, есть все возможности, чтобы решить грандиозные мировые проблемы, тогда почему же мы этого не делаем? Потому что существуют те, кто ничего не желает менять, так как богаты, могущественны и извлекают все выгоды из системы. Я думал, что американцы будут умнее римлян, поскольку мы имеем потрясающее историческое прошлое, которое нас может сколькому научить... Я чувствую, что мы переживаем момент -- по иронии он совпадает со сменой тысячелетий, -- когда у нас есть шанс дать толчок к развитию цивилизации, нужно только предпринять сверхусилие. Кино может сделать многое, оно способно указать направление. Если кино снимает орбитальные станции или гибель "Титаника", оно должно показать мир, который сегодня столкнулся с глобальными проблемами. Громадная аудитория, увидев на экране впечатляющие образы реальности, сможет с большей ответственностью взяться за решение этих проблем.


-- Вы так безоговорочно верите в кино как в средство, способное изменить мир?

-- Конечно! Это самое мощное из всех возможных средств, почти прометеевское. Кино помогает обрести зоркость. Я люблю говорить о своем проекте, потому что если я не смогу воплотить этот колоссальный замысел до конца, возможно, это сделают другие. Именно такого рода фильмы должны сниматься. Мне очень горько, что кинематограф производит все больше и больше кокакольной продукции.


-- Что конкретно вы имеете в виду, когда называете США фашистским государством?

-- Говоря о фашистах, мгновенно вспоминают нацистов -- отъявленных негодяев, скотов. Американцы не звери, не тираны, они вполне цивилизованные люди. Они сохраняют детскую наивность, но их, по-моему, необходимо просветить, рассказав об истинных гуманитарных ценностях. Я думаю, что Америка становится своего рода фашистской империей, потому что американцы верят: бизнес, богатство и есть последняя цель. Америка убеждена, что смысл ее существования -- это безграничное коммерческое и финансовое процветание. А злоупотреблять своей властью для достижения такой цели есть свойство фашистской империи. Европейцы понимают американцев неправильно -- они их считают спесивыми скотами. Но американцы не спесивы, они просто невежественны. Надо бы им объяснить, какова цель цивилизации.


-- Вы говорите об американцах, как будто сами не американец, как будто находитесь не внутри, а вне системы.

-- Все американцы отчасти в таком положении. Их страна, их империя -- это нагромождение интересов, традиций, национальностей и самых разных людей. Именно это и создает ее величие. Я же -- италоамериканец. С четырех лет я слышу от своей матери, что мне повезло жить в самой прекрасной стране на свете. Даже в свои почти шестьдесят я все еще в это верю. А отец мне говорил: "Но ты итальянец, а итальянцы -- это Пуччини, Верди, изящные искусства, пицца, макароны и вино!" Итак, я всегда гордился тем, что я итальянец. Но в душе мы все американцы, потому что Америка -- добрая и справедливая страна. Мне, однако, родители не сказали, что Америка с самого рождения была лицемерной.


-- Лет двадцать назад вы прогнозировали, что электронные средства -- компьютеры, синтезированное изображение -- произведут переворот в американской киноиндустрии. Какой вам видится нынешняя ситуация?

-- Все, что я предвидел, стало реальностью. Когда я объявил о цифровой революции, меня посчитали безумцем. Сейчас все это меня уже не интересует, потому что не требует доказательств. Но я могу предсказать вам другие, более экстравагантные изменения в обществе, причем экстравагантные до такой степени, что возникнет вопрос: что же я перед этим выкурил? Я всегда говорил, даже в своей речи на церемонии вручения "Оскара" лет двадцать назад, что у истоков любого из чудес -- человеческий талант. Можно иметь виртуального актера на экране, но за ним -- актер из плоти и крови, который и будет управлять виртуальным. Как в электронной музыке, где людей ведь не упразднили.


-- А вы не боитесь, что машина вытеснит личность и человек потеряет дееспособность?

-- Человек -- это технология. Люди не понимают, что технология не есть нечто нам чуждое. Технология такая же принадлежность человека, как листья -- деревьев или паутина -- паука. Вполне естественно, чтобы мы этим воспользовались. То, что мы называем реальностью, ею не является. Это просто реальность, которую мы занимаем, к которой применяем человеческие масштабы. Судьба рода человеческого состоит в том, чтобы изучать физический мир. Можно передавать информацию даже быстрее, чем со скоростью света. Информационная революция идет полным ходом. И она бесконечна. Другими словами, человеческая раса будет в конце концов существовать в гармонии с правдой физического мира, и больше никто не будет работать. Потому что больше не надо будет работать! Мы будем жить в мире, где каждый поимеет то, что ему нужно. Что же тогда станут делать люди? Они займутся искусством, спортом, своим развитием, будут делиться знаниями друг с другом. Люди будут веселиться, устраивать праздники, фестивали!


-- Вы в это верите?

-- Верю. Предположим -- в качестве гипотезы, -- что в далеком будущем так будет. Это значит, что уже сегодня надо убедить людей готовиться к тому, что частная собственность и богатство больше не важны: самый богатый человек в мире не будет иметь над вами ни малейшей власти, так как у вас в любом случае будут еда, одежда, крыша над головой. Люди, которые сегодня извлекают барыши в нефтяном бизнесе, обезумеют: "Но если моя нефть ничего не стоит, моя акция Esso не стоит ничего!" Надо им сказать: "Да, вы больше не сможете воспользоваться привилегией, полученной благодаря воровству, совершен- ному вашим дедушкой век назад! Если хотите иметь привилегии, напишите хорошую книгу, хорошую картину или поставьте хороший фильм!" Может быть, моя абсурдная мечта воплотится нескоро, не при нашей жизни. Но надо тем не менее готовиться к мысли о том, что богатство и собственность не являются ценностью. В любом случае уже и сегодня ясно: если у меня тысяча долларов и я даю вам половину, у меня остается только пятьсот, но если я владею знаниями или информацией и делюсь с вами, они будут у нас обоих! Никто не останется внакладе. То же самое и с чувствами... Собственность и богатство -- это каменный век, они больше ничего не стоят. Это хорошая новость. А плохая состоит в том, что люди охвачены паникой. Я, к примеру, знаю детей миллиардера Гетти -- прелестных и умных, но живущих в мире, где им подносят багаж, подают еду. Они не очень-то хотят терять то, что имеют. Миллионы людей существуют только благодаря своему превосходству над другими. Они-то и тормозят развитие, поскольку испытывают страх. Надо вложить в головы американцев хорошую новость, которая заключается в том, что они вступают -- на будущие пять столетий -- в новую эру человечества! У меня есть доказательства тех предсказаний, которыми я с вами поделился. Однажды я ехал в машине, а поскольку в голове роились разные мысли, мне нужен был магнитофон, чтобы их записать. Что же я сделал? Вытащил воображаемый магнитофон, проверил батарейки и начал диктовать: "Сегодня, 3 марта, я подумал, что, во-первых, надо сделать то-то, во-вторых, то-то", -- и так в течение часа. На следующий день, отправляясь в офис, я решил это повторить. И возобновил игру. Конечно, я не знаю, все ли мысли остались, но их было много! Думаю, что мобильные телефоны только для того и существуют, чтобы приучить нас к мысли: можно позвонить кому-нибудь в Японии в любое время и из любого места. А в один прекрасный день нам не нужен будет телефон! Эта технология обучает нас прежде всего тому, что такое возможно, и еще тому, что мы, вероятно, будем обладать способностью общаться на расстоянии -- ведь мы прекрасно можем завести внутренний будильник и проснуться в установленный час